Неточные совпадения
Когда Самгин, все более застывая
в жутком холоде, подумал это — память тотчас воскресила вереницу забытых фигур: печника
в деревне, грузчика Сибирской пристани, казака, который сидел у моря, как за столом, и чудовищную фигуру кочегара у Троицкого моста
в Петербурге. Самгин сел и, схватясь руками за голову, закрыл
уши. Он видел, что Алина сверкающей рукой гладит его плечо, но не чувствовал ее прикосновения.
В уши его все-таки вторгался шум и
рев. Пронзительно кричал Лютов, топая ногами...
Самгин видел, как лошади казаков, нестройно, взмахивая головами, двинулись на толпу, казаки подняли нагайки, но
в те же секунды его приподняло с земли и
в свисте, вое,
реве закружило, бросило вперед, он ткнулся лицом
в бок лошади, на голову его упала чья-то шапка, кто-то крякнул
в ухо ему, его снова завертело, затолкало, и наконец, оглушенный, он очутился у памятника Скобелеву; рядом с ним стоял седой человек, похожий на шкаф, пальто на хорьковом мехе было распахнуто, именно как дверцы шкафа, показывая выпуклый, полосатый живот; сдвинув шапку на затылок, человек
ревел басом...
Если японскому глазу больно, как выразился губернатор
в первое свидание, видеть чужие суда
в портах Японии, то японскому
уху еще, я думаю, больнее слышать
рев чужих пушек.
Его всего охватило резким, холодным ветром, чуть было не сшибившим его с ног, и осыпало мелкой водяной пылью.
В ушах стоял характерный гул бушующего моря и
рев, и стон, и свист ветра
в рангоуте и
в трепетавших, как былинки, снастях.
Долго ли, коротко ли сражался Миша с комарами, только шуму было много. Далеко был слышен медвежий
рев. А сколько он деревьев вырвал, сколько камней выворотил!.. Все ему хотелось зацепить первого Комар Комаровича, — ведь вот тут, над самым
ухом вьется, а хватит медведь лапой, и опять ничего, только всю морду себе
в кровь исцарапал.
Пела скрипка, звенел чистый и высокий тенор какого-то чахоточного паренька
в наглухо застёгнутой поддёвке и со шрамом через всю левую щёку от
уха до угла губ; легко и весело взвивалось весёлое сопрано кудрявой Любы Матушкиной; служащий
в аптеке Яковлев пел баритоном, держа себя за подбородок, а кузнец Махалов, человек с воловьими глазами, вдруг открыв круглую чёрную пасть, начинал
реветь — о-о-о! и, точно смолой обливая, гасил все голоса, скрипку, говор людей за воротами.
У них стоял еще
в ушах звон, гам и
рев от обеда
в „Эрмитаже“.
Он прыгнул вперёд и побежал изо всей силы, отталкиваясь ногами от камней. Воздух свистел
в его
ушах, он задыхался, махал руками, бросая своё тело всё дальше вперёд, во тьму. Сзади него тяжело топали полицейские, тонкий, тревожный свист резал воздух, и густой голос
ревел...
Санки летят как пуля. Рассекаемый воздух бьет
в лицо,
ревет, свистит
в ушах, рвет, больно щиплет от злости, хочет сорвать с плеч голову. От напора ветра нет сил дышать. Кажется, сам дьявол обхватил нас лапами и с
ревом тащит
в ад. Окружающие предметы сливаются
в одну длинную, стремительно бегущую полосу… Вот-вот еще мгновение, и кажется — мы погибнем!
Он
ревел нескончаемо долго. Женщины на пароходе, зажав
уши ладонями, смеялись, жмурились и наклоняли вниз головы. Разговаривающие кричали, но казалось, что они только шевелят губами и улыбаются. И когда гудок перестал, всем вдруг сделалось так легко и так возбужденно-весело, как это бывает только
в последние секунды перед отходом парохода.
И она еще помнит, как
в другом отделении старик с одним глазом пилил кусок железа, и сыпались железные опилки, и как рыжий,
в темных очках и с дырами на рубахе, работал у токарного станка, делая что-то из куска стали; станок
ревел и визжал и свистел, а Анну Акимовну тошнило от этого шума, и казалось, что у нее сверлят
в ушах.
О, если бы знала эта женщина, что делают со мной ее слова! Если бы рог архангела, зовущего на Страшный суд, зазвучал над самым
ухом моим, он не испугал бы меня так: что значит для смелого слуха
рев трубы, зовущей к борьбе и состязанию. Воистину бездна раскрылась под ногами моими, и, точно ослепленный молнией, точно ударом оглушенный, я закричал
в диком и непонятном восторге...
И уже снова он хочет, бессознательно повторяясь, лезть на крышу вагона — когда огненный хриплый широкозевный
рев, не то свист, не то крик, ни на что не похожий, врывается
в его
уши и гасит сознание.
Были страшны и ее мертвецкое лицо, и эта непривычная забота, и загадочная решительность слов; и они пошли.
В тот день на Финском заливе была буря, как назвал это Михаил Михайлович, и сильный ветер забирался
в рот и
уши, мешая говорить; негромко плескался прибой, но вдалеке что-то сильно и угрожающе
ревело одинаковым голосом: точно с самим собою разговаривал кто-то угрюмый, впавший
в отчаяние. И там вспыхивал и погасал маяк.
Иловайская удивленно вглядывалась
в потемки и видела только красное пятно на образе и мелькание печного света на лице Лихарева. Потемки, колокольный звон,
рев метели, хромой мальчик, ропщущая Саша, несчастный Лихарев и его речи — всё это мешалось, вырастало
в одно громадное впечатление, и мир божий казался ей фантастичным, полным чудес и чарующих сил. Всё только что слышанное звучало
в ее
ушах, и жизнь человеческая представлялась ей прекрасной, поэтической сказкой,
в которой нет конца.
Невыразимов подставил
ухо к форточке и прислушался.
В форточку, вместе со свежим весенним воздухом, рвался
в комнату пасхальный звон.
Рев колоколов мешался с шумом экипажей, и из звукового хаоса выделялся только бойкий теноровый звон ближайшей церкви да чей-то громкий, визгливый смех.